В долине Занова на берегу маленькой речки Чорна медленно крутит свои жернова старая мельница. Почернелая кровля из дранки с зелеными пятнами мха напоминает издали нахохлившегося перед непогодой воробья.

Над входом прибит проржавевший кусок железа, на котором можно различить название «фирмы» — «У золотого колоса». Стара уже мельница, совсем стара. И мне кажется, она всегда была такой. Что-то не помню, выглядела ли она иначе. Ее жернова совсем истончились, стерлись, и люди говорят: пора заменить их вальцами, мука тогда будет лучше. Такие разговоры ведутся из года в год, а мельница мелет себе и мелет, как молола тридцать лет назад. И нет человека в долине Занова, который ел бы хлеб, замешенный не из ее муки. Может быть, поэтому не поднимается ни у кого рука остановить ее хоть на одно лето и поменять жернова.

Около мельницы околачивалась детвора со всей округи. Вообще долина Занова считалась нашим царством. Там была бездна интересных вещей. Среди камней водились гадюки и жабы, низина вдоль берегов Чорны заросла лещиной, терном, кизилом, боярышником, а среди кустарников встречалось немало гнезд. Тут на полянах было много цветов — колокольчики, фиалки, ландыши, а трава густая-прегустая, как щетка. В ней бегали ящерицы, летали вокруг разноцветные бабочки. А в двух шагах от мельницы по косогору проходила железная дорога — чудо из чудес! По ней раз в день проходил поезд на Резину.

Владыкой этого царства был Нани, верзила — косая сажень в плечах, в белой от муки одежде. Нани мог одним мизинцем поднять тебя и забросить на макушку холма. Самый большой мешок он поднимал, взяв за ушко, как котенка, подбрасывал и высыпал содержимое в бункер, при этом независимо посвистывая.

Разинув рты от восторга, мы смотрели на него, поражаясь этой невиданной силе. Он был, бесспорно, самым сильным человеком в долине Занова. Молва о нем перешла, что называется, семь границ. И когда однажды корова Тоадера Сурду, поскользнувшись, упала в пропасть и сломала ногу и вся деревня во главе с Тоадером металась, не зная, как ее вытащить, Нани спустился вниз, взвалил корову на плечи и поднялся спокойно, будто нес полмешка семечек. Так что разговоры о его силе не были преувеличением, и мы не зря им любовались.

Однажды летом в долине Занова появился человек в городском костюме. Он интересовался мельником Нани. Потом мы узнали, что это был цирковой импрессарио. Говорили, что он обещал Нани бешеные деньги и огромную славу, предлагал устроить ему выступления во всех городах мира. И за все это Нани должен был изображать из себя дикаря: сидеть в железной клетке, грызть сырое мясо, а когда вблизи появится человек — скалиться и рычать.

Все дети долины Занова ужасно переживали это. Бросит Нани мельницу или нет? Спрятавшись в кустах, мы наблюдали за колесом мельницы — вдруг остановится? И пенный поток, падавший на лопасти колеса, питал нашу надежду.

Нас, детей, на мельнице всегда было больше, чем взрослых. Мужики привозили мешки с зерном, складывали их в угол и уходили, наказав Нани:

— Когда смелешь, пошлешь кого-нибудь из этих пострелят, пусть скажут...

Никто не боялся, что Нани перепутает мешки, что мука выйдет не очень мягкой, что он обвесит, точнее — обмерит, так как весов на мельнице не было, и заменял их деревянный совок. Нани довольствовался малым, не жадничал. Крестьяне знали, что он не возьмет лишнего. Но мы любили его совсем за другое: за его сказки и истории.

Недалеко от мельницы росла одинокая ива. Под ней мы обычно сидели и ждали, когда, закончив дела, Нани выйдет, как он говорил, глотнуть воздуха. Нам не приходилось его упрашивать, мы просто напряженно молчали, стараясь по его движениям, по выражению лица угадать, когда он начнет. Он ложился на траву, вытряхивал свою белую от муки кепку, сворачивал ее и клал под голову. Потом начинал:

— Видите вон ту ветку? Так вот, в ту ночь все остальные ветки спали, а она мучилась — все никак не могла уснуть. Наконец под утро увидела сон...

Сказки Нани были необычайны, не походили ни на какие другие. В них не было ни двенадцатиглавых змей, ни бабы-яги, ни прочих чудовищ. Зато он мог рассказать сказку о каждой травинке, о каждом листике, о каждой птахе.

Медленно крутились жернова, и все вокруг — ива, и шиповник у полотна железной дороги, и сама мельница — волшебно преображалось, обретало способность говорить, плакать, улыбаться. Действительность сливалась со сказкой, и мы, завороженные, слышали в звуках, наполнявших долину, таинственные голоса и шепот.

Если Нани не ложился на траву, а садился по-турецки, срывал головки клевера и бросал их в воду в желоб, это означало, что он чем-то расстроен, что он хочет остаться один и ничего нам не расскажет. Тогда мы, огорченные, расходились по домам. Но вскоре кто-то из нас, какой-то маленький пройдоха, который всегда все знал, обнаружил, как можно вернуть Нани хорошее настроение. Он заметил, что Нани огорчен, если жена его Ульяна не спускается к нему в долину больше трех дней. И теперь, увидев, что Нани печален, мы стремглав бежали в гору, осаждали ворота Ульяны, карабкались на забор и, сидя на нем, как воробьи, хором звали хозяйку. Ульяна выходила на наши крики.

— Пресвятая дева Мария! — восклицала она, услышав наши вопли. — Наверно, что-нибудь случилось па мельнице?

— Нет! — кричали мы. — Надо отнести харчи Нани!

— Он вас послал?

— Нет, но мы видели, как он ест один хлеб с солью.

Пока мы слезали с забора, подставляя друг другу плечи, Ульяна, маленькая и быстрая, как малиновка, уже выдергивала на огороде лук, редиску, чеснок, доставала из погреба кринку холодной простокваши, все это собирала в камышовую кошелочку, прикрывала ее чистым полотенцем и, не спрашивая больше ни о чем, спускалась в долину. Ее приход влиял на Нани самым благотворным образом. Одна она знала, как унять его грусть, и на другой день сказка нам была обеспечена. И опять жизнь казалась нам полной чудес...

И вот импрессарио, появившийся в долине Занова, мог разрушить этот наш сказочный мир... Он подъехал в фаэтоне к мельнице, словно хозяин. Не взглянув на нас, он прошел к Нани и прикрыл за собой дверь. Этим он дал понять, что нам тут нечего делать, что мы тут лишние... Его шляпа из рисовой соломы и костюм в полоску вызвали у всех восхищение. И мы скрылись, безропотно подчинившись.

Шли дни. Теперь возле мельницы вместо нас околачивался импрессарио, он ожидал под ивой, когда Нани, засыпав зерно в бункер, выйдет глотнуть воздуха. Мы, словно брошенные квочкой цыплята, слонялись по склону горы в бурьяне и чертополохе, поглядывая в сторону мельницы. Между нами и городской шляпой из рисовой соломы шла немая война. К нашим услугам были все камни долины — господи, с каким наслаждением мы забросали бы ими ненавистную шляпу! Но мы не знали, как к этому отнесется Нани, и это смиряло нас. Тем более что все эти дни он ни разу не лег на траву под ивой, а садился по-турецки и бросал в желоб цветы клевера. Нани явно был расстроен. Мы это отлично чувствовали и на расстоянии. И конечно же нам ничего не стоило взобраться на забор перед домом Ульяны. Только на пути стояла все та же шляпа из рисовой соломы. Что-то нам подсказывало: пока она дежурит около мельницы, Ульяне лучше сидеть дома, а нам — наблюдать.

Через неделю импрессарио уехал ни с чем. Мы победили. Великан остался с нами. В восторге мигом мы поднялись к Ульяне сообщить, что Нани голодает. А на второй день он вышел к нам, лег на траву, вытряс кепку, пристроил ее под голову и начал рассказывать сказку. Я помню ее до сих пор и хочу поведать ее в память о нашем Нани.

* * *

Когда-то жили на земле парень и девушка. Парня звали Норочел, а девушку Пэнуша. И любили они друг друга так, как птицы любят зеленые рощи, всходы — утреннюю росу, а солнце — ясное небо. Так же, как дерево не может существовать без земли, они не могли жить друг без друга. Если случалось им разлучиться на день, печаль начинала точить их сердца, как точит вода камень. И решили они пожениться, чтобы не расставаться всю жизнь, чтобы весь свет радовался, глядя на их счастье. Но на пути их встал отец девушки — человек злой и жадный.

— Пока не скопишь сто золотых, нечего тебе и думать о женитьбе на моей дочери, — сказал он Норочелу.

И он запер Пэнушу на семь замков, каждый из которых весил семь пудов. А в окно вставил решетку в руку толщиной. Понял Норочел, что это не шутка. И пошел он по свету добывать сто золотых. Куда только не заносила его злая судьбина! Всю землю измерил он ногами, гнул спину, батрачил — только чтобы собрать сто золотых.

Он вырезал себе палку из бузины, высверлил ее внутри и стал складывать туда деньги.

Так прошел год, другой, третий, и Норочел потерял счет годам. Забыл он счет времени, но Пэнушу никак не мог забыть. Так скитался он до тех пор, пока не наполнилась его палка-копилка. И наступила пора возвращаться домой. Шел, шел он по длинной-предлинной дороге. Год шел и больше. В те времена поезда еще не ходили, а если и ходили, все равно у него не было лишних денег на билет. В палке у него было ровно сто монет, не больше. Шел он, шел, пока не дошел до небольшой речки, которая походила, к примеру, на нашу Чорну. А через речку был перекинут небольшой мосточек шириной в ладонь. Шагнул он на мост, дошел до середины и вдруг услышал жалобный голосок:

— Помоги, добрый человек, тону!

Норочел посмотрел в одну сторону, потом в другую — никого не видать. «Ну и комедия, — подумал он. — Неужели померещилось от усталости?»

Хотел идти дальше, опять слышит голос:

— Не оставляй меня, добрый человек, помоги!

Смотрит Норочел влево, вправо — никого. Глянул под мостик и увидел маленького козленка, белого, как снег. Мучается бедняга, никак не может выбраться, поток увлекает его, тянет в глубину, вот-вот утонет. Норочел, не раздумывая, бросился в воду, схватил козленка, с горем пополам выбрался на мелкое место и поставил его на мостик. И не заметил Норочел, как что-то упало в воду рядом с ним. А когда сообразил — в глазах потемнело. Оказывается, спасая козленка, он уронил в речку свою драгоценную палку. Опять он бросился в воду, обшарил все дно, но напрасно. Палку с деньгами уже унесло потоком. Что теперь делать? Подумал Норочел и решил не возвращаться домой. Кому он там нужен с пустыми руками? Ведь все равно без ста золотых злодей отец не отдаст Пэнушу за него. И отправился Норочел опять бродить по свету.

Долго странствовал он, работая на чужих и терпя незаслуженные обиды и брань. Но наступило время, когда он уже не мог больше жить на чужбине. Так захотелось ему увидеть если уж не Пэнушу, то хоть тропинки, по которым вместе гуляли. Длинный путь пришлось проделать ему, прежде чем очутился он на берегу той самой речки, которая проглотила его палку.

Пошел он по берегу и вдруг наткнулся на водяную мельницу. Мельница была заброшенная, а так как дело шло к ночи, Норочел решил переночевать здесь. Стучит он в дверь. Никакого ответа. Тогда он открыл дверь и вошел внутрь. Внутри темно, хоть глаз выколи. Зажег спичку, посветил — пусто. И тут он услышал сдавленные рыдания. Зажег спичку, смотрит — в углу на мешке сидит женщина и горько плачет. Так плачет, аж сердце разрывается.

— Какое горе обрушилось на твою голову, женщина, что ты так убиваешься?

— Как же мне не плакать, добрый человек, — ответила она, — умер мой муж, и мельница остановилась. И никак не могу ее снова пустить.

Услышав ее голос, Норочел вздрогнул. Он подошел ближе, присмотрелся и узнал ее. Это была Пэнуша. Только уже немолодая, лицо в морщинах.

— А что тебе в этой мельнице, Пэнуша? — опросил Норочел.

И она, услыхав это, упала.

Он взял ее на руки и вынес на улицу. Она пришла в себя, и они разглядели друг друга. Радость была такая, что солнце задержалось на небе в этот день дольше, чем всегда, хотело вволю налюбоваться на влюбленных. А Норочел и Пэнуша наперебой рассказывали про все, что с ними было, про все свои горести и тревоги. Оказывается, родители Пэнуши умерли вскоре после того, как выдали ее замуж за нелюбимого человека. А потом и он умер. И осталась она одна, как кукушка.

Норочел, который по натуре был работящий и хозяйственный человек, тут же полез посмотреть, почему не крутится колесо. И что, вы думаете, там нашел? Свою палку! Она застряла в плицах и не давала крутиться колесу. Обрадованный, он вытащил ее и побежал доказать Пэнуше. «Вот я все же принес тебе те сто золотых, что требовал твой отец». А Пэнуша возьми да и брось все эти монеты в реку, да туда, где вода была поглубже. И только она это сделала, как колесо тронулось с места, и жернова закрутились. И работает мельница до сегодняшнего дня. Вот и все... А ну-ка, поглядите, не надо ли подсыпать зерна в бункер?

И сколько нас было вокруг него, все мы кинулись к мельнице посмотреть, не крутятся ли жернова впустую.

* * *

Нынче сказки не имеют надо мной такой власти, как прежде. И все же изредка, когда мне доводится бывать в родных местах, прохожу я мимо старой мельницы, в дверях вижу нашего великана Нани. Как хорошо, что он остался здесь! Иначе наше детство было бы бедней на одну сказку. А одна сказка так много значит в детстве.

1970