ЦВЕТОК

Он походил на чиновника. Была в нем какая-то сухость. Он мог выдавать справки и принимать жалобы. Его внешность, начиная с венчика ровно подстриженных волос, кругло окаймлявших лысую макушку, и кончая шнурками черных туфель, внушала уверенность, что справка будет выдана в срок и жалоба рассмотрена по существу. Ноты он нес, как конторские счеты. Его руки казались слишком холеными, чтобы быть сильными, и слишком угластыми, чтобы быть ловкими. Публику он приветствовал коротким деревянным поклоном. Его губ не коснулась и тень улыбки. Лицо не выражало никаких чувств. Его взгляд, как закрытые ставни, скрывали очки с толстыми стеклами в роговой оправе. Не понять, горел ли в нем свет или же он опустился в себя, как в колодец. Оп деловито сел за рояль, раскрыл ноты, поднял руки над клавиатурой и вдруг напрягся, как лев для прыжка. Воздух сразу сгустился, и в зале стало трудно дышать. С первым аккордом Бетховена тишина раскололась, как грозовое небо. Быстрые движения его рук подняли такой ветер, что в серебряном венце волос трепетал каждый волос, и над его квадратной головой гения засиял нимб. У него были самые высокие звания, самые престижные премии, самые почетные ордена. Выше подниматься было некуда. Он стоял так высоко, что мог жить во имя мгновения. Он уже знал, что вечно на свете только мгновение, но не стремился его удержать, давая пролиться сквозь пальцы. И все, кто его слушал, ясно ощущали, как пенно-порожистой рекой течет время.

Рядом с пианистом сидела молодая женщина, которая могла быть ему внучкой, с тихим вниманием следила за нотами и в нужный момент вставала — перевернуть страницу. Ее темные волосы были высоко собраны, и высоко открыты голые руки, и в своем платье бронзового цвета она движениями напоминала цветок. Всякий раз, когда она тянулась к нотам, все взгляды обращались к ней, но она в зал ни разу не посмотрела. Ее нежная прелесть имела такую же ценность, как музыка Бетховена, но была быстротечной. По ее лицу нельзя было сказать, сознает ли она это. Скорее, пожалуй, нет. Она полагалась на свою красоту, как на музыку Бетховена, которой суждено существовать, пока существует человечество. И это сообщало ей чарующий трагизм, пленявший больше, чем ее необычная красота.

Кончив играть, пианист не мог сразу погаснуть. Его лысина все еще лила свет над залом. Несколько секунд он сидел неподвижно. В буре аплодисментов — совсем отрешенный. Наконец он поднялся и наклоном головы поблагодарил публику. Его лицо было бесстрастно. Глаза прятались за стеклами-ставнями. На губах ни тени улыбки. Ему поднесли букет. Он вынул один цветок и протянул той, что перелистывала ноты. Она просияла, поднесла цветок к чутким ноздрям и вдохнула аромат. И все, кого искусство пианиста вознесло в заоблачную высь, где сверкает лишь синее небо и искрятся белые льды, с удивлением вспомнили, что у цветка есть запах. Она не была гением — гении рождаются редко. Она была преходящей и смертной, как цветок. Но когда она вдохнула аромат цветка, она остановила мгновение. Однако и она была не в силах его удержать. Не успела она опустить руку, как время уже вновь потекло, помчалось ревущей рекой. И может быть, ей никогда больше не удастся остановить мгновение: слишком редко это бывает на свете, чтобы в жизни одного человека повториться дважды.

МАТЬ

Она сидела в первом ряду, и ее сын играл Паганини. Ее руки лежали на коленях, сцепленные чуткими музыкальными пальцами. Она работала в бухгалтерии. Когда-то она училась и музыке, однако недолго и безуспешно. Она родила лишь одного ребенка и не сумела удержать даже одного мужа. Через четыре года после свадьбы она осталась одна с бледным узкоплечим мальчонкой, который должен был оправдать не только свое существование, но и ее. Прочитав об одном вундеркинде, исполнившем «Кампанеллу» Никколо Паганини без купюр, так, как играл этот шедевр века сам великий маэстро, она купила маленькую скрипку и своему сыну. У мальчика был абсолютный слух, но абсолютно не было упорства, которое зато имелось у матери. Она очень верила в своего сына. Она верила в сына, когда он еще не верил в себя сам, и верила, когда он сам уже в себя не верил. Веры у нее было на двоих. Ее вера, как солнце, бережно растила цветы и, как солнце, нещадно выжигала землю, превращая ее в пустыню, которую освежали только слезы ее сына.

И вот она сидела в первом ряду, и ее сын играл «Кампанеллу». Этот миг она столько раз себе представляла, что мысленно уже знала блаженство этого мига. Однако сейчас ее почему-то бил озноб, словно при встрече с чем-то мистическим. Как ни спокойно лежали ее руки на коленях, в кончиках пальцев тревожно билась ноюще-сладкая дрожь, словно это не ее сын, а она сама играла «Кампанеллу», из которой не слышала ни звука, внезапно оглохнув. Она боялась дышать, как будто от ее дыхания могла лопнуть струна. И хотя она прекрасно знала, что, наделенный сатанинским даром, божественный Маэстро играл и на одной-единственной струне, она была не в силах совладать с все нараставшей тревогой, охватившей ее как предчувствие. Она видела, как ее сын бледен, и это внушало ей беспокойство. Она опасалась, не жмут ли ему новые черные лаковые туфли. Она с болью думала, что у него не было детства. И когда он, закончив «Кампанеллу», с улыбкой поклонился, она неожиданно для себя открыла первые признаки раннего полысения. И улыбка сына ее не успокаивала — скорее пугала, словно она предвидела надвигавшуюся опасность. У нее не было ни музыкального дара, ни диплома музыканта. Умом она не схватывала и не могла бы выразить словами, что на чужом лице сына она прочла самодовольство, а для искусства это смерть. Но она безошибочно поняла это сердцем и, отчужденно глядя в лицо как бы уже умершего человека, с тихой грустью себе удивлялась, что она жива.

ЧЕЛОВЕК, ПЕРЕЛИСТЫВАВШИЙ НОТЫ

Они играли Бетховена, опус такой-то, до мажор.

Скрипач был лауреат международных конкурсов, тридцати пяти лет, с красивыми тонкими чертами лица, репсовой бабочкой под подбородком и шелковистыми русыми волосами. Когда он играл allegro или vivace, одна прядь на его макушке отделялась и чуть подпрыгивала. Это должно было выглядеть смешно, но это не выглядело смешно. Скрипач не ощущал публику, его душа паслась где-то далеко на зеленом лугу. На подмостках была лишь его телесная оболочка в черном костюме. То и дело вспыхивала на манжете запонка, принимая тревожные сигналы из Вселенной. К его руке, к ее совершенству человечество шло миллионы лет. Гибкие в суставах, сильные и нежные пальцы не знали колец — знали только труд. И эти минуты на сцене были ему наградой. Он пел как птица, ничего вокруг не замечая и наполняя собою мир.

Но если вокруг скрипача царило безвоздушное пространство, то пианист играл для публики. Взгляды сотен глаз он ощущал как сотни прикосновений. Он был выше ростом и моложе скрипача и ни на одном конкурсе еще не получил ни одного приза. На нем тоже был черный костюм и бабочка под подбородком, а на голове шапка мелко кудрявых волос, так тщательно причесанных, что ни одна прядь не отделялась, когда он играл allegro или vivace. Его пальцы казались стайкой пущенных на клавиатуру белых мышат, которые бегали по клавишам и прыгали, встречаясь и расходясь. Глаза пианиста все время были так широко раскрыты, что казались совсем круглыми и сияли, как два солнца. С его губ ни на миг не сходила улыбка, хотя никто не знал, чему он улыбается и кому, не знал этого и он сам. И мало кто смотрел на него — все как зачарованные смотрели на скрипача.

Третий человек перевертывал пианисту ноты. Он был из них самый старший, широкий в плечах и с оплывшей талией, но, как и те двое, в черном костюме с крахмальной рубашкой, украшенной репсовой бабочкой. Для него тоже никого и ничего на свете не существовало, кроме нот, которые он время от времени перелистывал. Иногда это было в местах allegro и vivace, когда у скрипача шелковистая прядь на макушке подпрыгивала, а пальцы пианиста устраивали на клавиатуре оргию. Но и тут на белом гипсовом лице третьего ничто не менялось. Только рука тянулась к пюпитру — открыть новую страницу.

Когда они кончили играть, глаза скрипача открылись, и в них вернулась невесть где блуждавшая душа. Пианист сообразил, что все время улыбался, и стал серьезен. Перелистывавший ноты отступил в тень от рояля. Сперва в полумрак ушла его крахмальная манишка, потом и лицо.

Под аплодисменты все трое покидали сцену. Первым шагал скрипач, неся скрипку. За ним, выскользнув из оскала черно-белых зубов рояля, следовал концертмейстер, неся под мышкой ноты. Последним шел человек, перелистывавший ноты, не неся ничего. Когда двое первых скрылись, он неловко взмахнул рукой, будто ловя летящую муху, снял свою гипсовую маску, и все увидели его слезы. У его гипсовой маски были и шнурочки. И когда он уходил, таща маску на шнурке, грянул такой гром оваций, что скрипач решил выйти раскланяться еще раз. И пока он кланялся, гул от аплодисментов стоял такой, что никто не слышал, как о дощатый пол сухо шуршала маска этого человека, которую он так и тащил на шнурке, пока не скрылся в кулисах.

ДУША

Этот прославленный концертный зал я только видела, но никогда в нем не бывала. Этого прославленного пианиста я только слышала, однако никогда его не видела. Я чувствовала себя провинциалкой в столице и всячески старалась это скрыть, удерживаясь от соблазна разглядывать величественное здание, куда я попала и где очутилась таким неожиданным и чудесным образом, каким может попасть простой смертный только во сне, очутившись при этом в раю. Выйдя из гостиницы — погулять в вечерний час по Москве, я и думать не думала, что попаду на концерт, где будет играть пианист, слишком знаменитый для того, чтобы я имела надежду когда-нибудь в жизни услышать его живую, а не законсервированную в записи игру. Мне улыбнулась странная случайность. Когда я пробиралась сквозь народ, толпившийся у входа в концертный зал, какая-то женщина предложила билет. Не знаю, почему она выбрала меня. Возможно, потому, что я была одна, — билет тоже был один, а на концерт обычно ходят вдвоем.

И вот я сидела в роскошном зале с прославленной на весь мир акустикой. Мне не хватало знаний, чтобы воспринимать все ухом специалиста. На все я смотрела глазами ребенка, и воображение брало во мне верх над опытом. Потом оказалось, что это породило ряд ошибочных представлений, но так как наслаждаться искусством не мешало, я вовсе не жалею, что отдалась фантазии, а не старалась понимать так, как должно. Если бы я старалась понимать как должно, мне бы надо было больше слушать, чем смотреть, я же поступала скорее наоборот. Музыка в меня вливалась весенней трелью жаворонка. Я ее слушала и в то же время не слышала, вся превратившись в зрение.

С моего места не было видно рук музыканта. Зато лицо под черным крылом рояля было почти напротив. Рояль напоминал большую птицу, слетевшую на нейлоновый луг. Вначале и пианист напоминал птицу. Он вышел гордой поступью галки. Пиджак на нем был с расщепленным, как у ласточки, хвостом. Свой корпус он нес с солидностью дятла. Однако, приближаясь к инструменту, он с каждой секундой менялся, и в конце концов за рояль сел пожилой крестьянин, в чьем облике не было ничего от артиста и чью тяжеловесность лишь подчеркивала утонченная элегантность фрака. Трудно было найти нечто более несовместимое с молодой музыкой Шумана, чем это грубое крестьянское лицо, вдоль и поперек исчерченное морщинами и морщинками, которыми на нем была записана его жизнь, его стремления и страсти. На его лбу была записана бессонница. В уголках губ записано предчувствие. В подбородке записана воля. В двойном подбородке записано разочарование.

На его лицо была записана и жизнь других людей, отсвет их счастья и страданий.

На его лице были записаны времена года, пути птиц и орбиты планет.

На его лице были записаны крестовые походы, годы чумы и братские могилы.

На его лице было записано превращение обезьяны в человека и превращение человека в прах.

На его лице были записаны бренность и воскресение.

В тот миг, когда его руки коснулись клавиш, о человеке он знал все. Но от этого легче ему не стало. Напротив, он даже слегка побледнел от груза ответственности.

Он играл без нот. Его взгляд вольно блуждал вокруг, видя то, что видели все, и видя то, чего не видел никто.

Он видел сквозь стены, сквозь годы и сквозь тела.

Он видел то, что видеть возможно, и видел то, чего видеть невозможно.

Он видел, что думает анемон и как в груди гранита бьется каменное сердце.

Он видел, что шепчет тень птицы и как вздыхают в земле мертвецы.

На свете он видел все. Но это не сделало его счастливым. Он постепенно заливался по́том. Он его не вытирал, только временами слизывал с губ, снова очень напоминая крестьянина — крестьянина на сенокосе. Даже галстук-бабочка был у него светлый, выцветший на знойном летнем солнце, которое в тон благородного металла выбелило его еще довольно пышные волосы и обветрило лицо, похожее на большой, увядший на жаре плод.

Насколько же его облик разнился с его искусством! Но, быть может, он разнился лишь с узким представлением об искусстве? Ведь на земле нет ничего более противоречивого, чем искусство. Разве в искусстве важен только мозг? Не менее важна в искусстве селезенка. В искусстве можно вопрошать не только голосом и руками, но также слезами и памятью. В искусстве важно не потерять душу, но столь же важно не держать ее взаперти и время от времени выпускать обнюхиваться с другими душами.

Пока он играл, наши души тоже разбрелись в разные стороны и, постепенно покрываясь снегом, блуждали по сверкавшим огнями проспектам и тонущим в сумраке закоулкам. Но после концерта мы сразу пришли в себя и схватились за бумажники, кошельки и гардеробные номера, второпях не понимая, что именно пропало. Бумажники, кошельки и номера были там, где и должны быть, и пока мы ожидали пальто, души одна за другой возвратились и залезли каждая на свое место за пазуху.

Только позже я стала сомневаться, нашла ли тогда меня моя в жуткой толчее гардероба, где потерялись владельцы даже шапок, галош и одной трости. И теперь всякий раз, когда я ощущаю что-то мучительное, я с опасением вслушиваюсь в себя: а не чужая ли то душа? Но иногда это лишь перебои в сердце, а другой раз — всего только пуговица, которая жмет. И все же не проходит чувство, что я живу с чьей-то заблудившейся душой, которой во мне тесно и она оттого страдает; ведь моя была мягкая как мышонок, а эта — угластая и больно застряла между ребрами.