На краю леса, недалеко от села, где я жила, в живописной долине стоял дом с красной крышей. У ворот был колодец, окруженный заборчиком из белых досок, невдалеке блестело зеркало пруда.

Летом в этой долине часто скапливались машины, собиралось много народа. Особенно шумно бывало вечерами. Из раскрытых окон слышалась музыка, голоса, топот ног. Потом все стихало, и лишь изредка телефонный звонок нарушал ночное спокойствие. Тогда-то в ближайших кустах начинал свою песню соловей, из чащи леса ему отвечали другие, и их трели заглушало кваканье лягушек в пруду.

Но осень с ее холодными ветрами и долгими дождями прогоняла не только лесных певцов. Опустел и дом с красной крышей. Вместо молодых веселых голосов зимой здесь слышен был только сухой кашель старого сторожа. Но весной, едва набухали почки деревьев, обитатели домика вновь возвращались сюда. Это был полевой стан механизаторов.   

Здесь-то я и увидела впервые тракториста Иона Авэдэнию, прозванного «Коза». Я часто приходила на стан, однажды написала фельетон для районной газеты и теперь собирала материал для очерка.

Все это сблизило меня с механизаторами. По улыбкам, которыми они меня встречали, по тому, как вели себя, когда я приходила, чувствовалось, что я им не чужая и они всегда рады мне.

Только один человек казался недовольным — Ион Авэдэний. В ответ на мое приветствие он бормотал что-то себе под нос или совсем не отвечал, отворачивался и вскоре исчезал куда-то, не показываясь до моего ухода.

— У него такая привычка, не обращайте на него внимания. Он и с нами не очень разговорчив, — успокаивали меня остальные, видя, что меня задевает его поведение.

И все же я чувствовала себя неудобно. Мне казалось, что он не только избегает меня, но и ненавидит, ненавидит глухой молчаливой ненавистью, и, была бы его воля, он давно бы захлопнул дверь перед моим носом.

Однажды, возвращаясь из леса, я, по обыкновению, зашла к механизаторам. Все были в поле, кроме поварихи и сторожа. Я собралась уже уходить, когда заметила у пруда Иона Авэдэния. Он лежал на траве и, казалось, спал. Я хотела пройти мимо не задерживаясь, но обратила внимание на тоненькую струйку дыма, которая поднималась над его головой. «Заснул с зажженной папироской», — подумала я и подошла ближе. Но Ион не спал, он курил. Голова его была вся в песке, лицо вздрагивало, а бесцветные глаза странно сверкали; мне показалось, будто он глубоко переживает что-то...

— Вы не идете в поле, бадя[1] Ион? — спросила я.

Он приподнялся на локте и вместо ответа спросил, как всегда, неприветливо:

— Это вы?

— Я. Вы сегодня не выезжаете в поле?

— Нет.

— Работали в ночной смене?

— Ага.

— Почему же не идете спать?

— Не хочется.

Он отвечал неохотно, а взгляд его блуждал где-то там, у пруда, где по береговой траве важно разгуливал аист. Я стояла молча, не зная, уходить или остаться.

Внезапно он далеко отбросил цигарку, которая уже обжигала ему пальцы, и резко повернулся ко мне.

— Что вы вынюхиваете? Чего вы меня преследуете? Что хотите узнать? — спросил он хрипло и быстро, как будто кто-то схватил его за горло. Лицо его было все такое же беспокойное.

Конечно, его слова задели меня. Но в то же время мне стало интересно. Поэтому я постаралась скрыть обиду и спокойно сказала:

— Почему вы так сердитесь, бадя Ион? Я как будто ничего плохого не сказала.

— Не сказали? Знаю я, за чем вы гоняетесь, писатели! Зубы мне не заговаривайте. Но я вам вот что скажу. Писать-то легко. Тяжелее в душу человека влезть и увидать, что у него там. А так, тяп-ляп, — это очень легко. Эх, да что говорить...

Он вытянулся на траве во весь рост, лежал, не глядя на меня. 

— Не лучше ли рассказать все сначала? — миролюбиво сказала я. — А то, боюсь, не пойму...

— Не понимаете или представляетесь? — спросил он подозрительно.

— Слово даю — не понимаю.

— Не может этого быть! — не поверил он. — Сколько времени живете у нас в селе, а у людей язык длинный...

— Слово даю, бадя Ион, ни о чем не знаю.

Он на мгновение задумался, потом сказал:

— Знаете или нет — все равно когда-нибудь да узнаете. Так что лучше, если я сам расскажу. Лучше уж от меня, чем от других.

Я уселась рядом, и Ион стал рассказывать.

— У каждого человека своя страсть: один любит петь, другой пишет, а у меня... у меня, люди говорят, что у меня рука длинная. Знаете, что это такое?

— Знаю.

— Одни говорят, будто это у меня от отца. Он был пьяница и, когда на него находил запой, у своих детей последнее изо рта вырывал, пропивал все. Я долго размышлял, откуда у меня такая привычка. Так ни до чего не додумался. Одно знаю — с самого детства я пропадал в чужих садах и огородах. Иногда мне кажется, что в первый же день, как только появился на свет, я очутился в чужом саду с полной пазухой яблок. Но все дети такие, и вряд ли дело в яблоках. Скорее, виновата коза Софрона Мазаре. Вы, может, слышали, что меня прозвали «Козой»?

— Слышала. И даже хотела спросить почему.

— Была такая история в моей жизни, и вот с той поры... Сколько уже лет прошло, я старею, у меня взрослые дети, а приключение с козой будто никто не забыл. С тех пор редко кто настоящим именем меня называет. Пристало прозвище, с ним, наверное, и умру.

— А с чего же все-таки пошло оно, такое прозвище? — не удержалась я и сразу пожалела, что перебила его: вдруг не захочет дальше рассказывать? Но Ион продолжал, не обращая внимания на мои слова:

— В то время мне было лет шестнадцать — семнадцать. Я был бойкий паренек и был влюблен в девчушку с глазами черными, как вишня, тоненькую в талии, как вязка конопли. Звали ее Олимпиада, и это была моя первая любовь. Я все как сейчас помню. Дело было летом, приблизительно в это время. У нас в селе народ готовился к храмовому празднику, а парни собирались устраивать жок. У меня было одно-единственное желание: привести на жок Олимпиаду и танцевать с ней на виду у всех весь день. Чтоб войти в долю на жок, не много было нужно — всего сорок лей, но их у меня не было. В семье детей много, отец шатался по кабакам, а мать болела черной болезнью[2]. Вы знаете, что это такое?

— Знаю.

— И как мне запала в голову эта коза Софрона Мазаре? Сам не знаю. Коза эта бродила повсюду, как бесхозная. Иногда даже ночью не приходила домой. Часто, возвращаясь с посиделок, я видел, как она спит где-нибудь под чужим забором. Софрон был вдовцом, и жизнь у него была не лучше, чем у его козы.

Оставалось всего несколько дней до праздника, когда я решился на это дело. Незаметно поймал козу, запер ее у нас в сарае, а на заре крепко связал, положил на телегу и поехал на базар. Чтоб никто не заподозрил, завязал ей голову полотенцем, а сверху накинул мамину шалинку и укутал в одеяло. Так я проехал добрую половину пути, и тут, у высохшего ручья, догнал одного односельчанина, Тимофте Кэрэуж, вы его знаете?

— Не знаю.

— Ну и не узнаете, так как он давно умер. Догоняю я его, а он, понятное дело, спрашивает: «Куда так рано, Ионикэ?» — «В Чиншуэуцы», — отвечаю. «Что будешь делать там?» — «Маму везу к доктору». — «А что, опять ей плохо?» — «Да». — «Ох, несчастье, и привязалась к ней эта болячка!» — пожалел он ее.

Тут Тимофте подошел поближе к телеге. И, как назло, дорога шла в гору, так что я не мог погнать лошадей, чтобы отделаться от него. Есть поговорка: где тонко, там и рвется. Так и тут случилось. Тимофте между разговором откинул конец одеяла и спрашивает: «И давно ты так мучаешься, цакэ Домника?»

Не знаю, кто из нас больше испугался, я или он, увидев серую бороду козы... Будь я поопытнее и поумнее, сумел бы уговорить Тимофте, чтоб он меня не выдал... А так... так и не танцевал я на жоке. В храмовый день меня водили по селу с козою на плечах, заставляли кричать во все горло: «Вот что будет со всяким, который станет делать такое!»

Ион глубоко вздохнул и замолчал, задумчиво глядя на зеркальную поверхность пруда. Через некоторое время он свернул цигарку, жадно затянулся. Казалось, он забыл обо мне. Видно, нелегко вспоминать прошлое. Молчала и я.

— С Олимпиадой я больше не виделся, — наконец снова заговорил он. — Она боялась меня как огня. А парни, завидя меня, принимались блеять, как будто в них вселились черти. Спустя много лет я женился на девушке из другого села, хоть и не любил ее, но было у нее небольшое приданое. Время шло, я позабыл Олимпиаду и стал думать о другом. Хотел разбогатеть. Разбогатеть назло людям, на чьих глазах стал посмешищем, потерял свою честь. Хотел богатством стереть с себя позорное пятно. И я начал тянуть в свое хозяйство все, что попадалось под руку. Вечером позже всех в селе возвращался с поля и всегда с чем-нибудь — то с тыквой с чужого огорода, то с мешком кукурузы. Люди спали, а я не знал, что такое отдых. Со временем научился делать все с расчетом, чтобы не попасться. И правда, больше никогда не попадался... Вы слушаете или уже устали?

— Слушаю, слушаю, — уверила его я.

— Ну, и стал я укрепляться, как говорится. Построил хороший дом, купил телегу, коровенку... Люди, может, и подозревали, шептались за спиной. Но никто не осмеливался сказать в лицо. Я уже считался хозяином. Так прошло еще некоторое время. Потом наступили тяжелые времена, война, эвакуация. Люди бросали хозяйство, лишь бы самим спастись. А я тем временем наполнял амбары. А когда после войны у нас организовали колхоз, я долго мучился: войти или нет? Очень было жаль лошадей и телеги, из-за которых потерял свою совесть и честь. Жаль было земли, за которую я мог человека убить. А люди? Какое дело мне было до людей? Я знал, что они меня ненавидят, и отвечал им тем же. Была б моя воля, захватил бы весь их колхоз и притащил к своему дому. Таким я стал. Вы слушаете?

— Слушаю.

— Но пришлось мне смириться, последовать за остальными. Другого выхода не было. Такие времена настали. Несколько лет проработал в колхозе, потом стал трактористом. Но старую привычку бросить не мог. Это было не в моих силах. И вот несколько недель назад случилось такое, о чем я и во сне не мечтал. — Он замолчал и с подозрением посмотрел на меня. — Вам интересно или вы просто так?

— Конечно, очень интересно. Что же случилось?

Он зажег потухшую цигарку. Из дома вышла повариха с подвязанным вместо передника мешком.

— Ион, завтрак готов! — закричала она.

— Слышу, — ответил он, не двигаясь с места.

Повариха ушла в дом, и он продолжал:

— Прихожу я однажды с поля усталый и ложусь отдохнуть. Уже почти заснул, как слышу удары молотка, вроде бьет кто-то в стену. Разозлившись, что мне сон испортили, я вышел посмотреть, кто там балуется. В соседней комнате оказались директор МТС, столяр и несколько наших трактористов. Столяр прибивал полки к стене.

«Что это вы делаете?» — спросил я.

«Коммунизм», — коротко ответил директор. Я подумал, что он смеется надо мной, и замолчал.

«Кроме шуток, что здесь будет?» — спросил Козма Сурду, тоже тракторист.

А директор свое: «Коммунизм, я же вам сказал».

«В этой-то комнатушке? Ну и шутник», — усмехнулся Козма.

«А вот посмотришь», — серьезно пообещал директор.

«То есть как же это?» — удивились и остальные.

«А вот так. Вы про магазин без продавцов слышали?» — спросил он.

«Я даже видел, — махнул рукой Козма, — в Кишиневе. Одно только название, что без. А как взглянешь, сидят трое и следят за тобой».

«Ну, может быть, там и так, а у нас будет иначе, — отозвался директор. — У нас вот только эта тарелочка будет лежать на столе и больше ничего». — И он показал на голубенькую тарелочку на окне.

«Кроме шуток? — изумился Козма. — И так-таки никто не будет следить, что ты взял и сколько положил?»

«Никто».

«Не верю!» — не сдавался Козма.

«Вот увидишь», — повторил директор.

«Ну, так этот коммунизм как раз для Иона Козы», — сказал кто-то, и все рассмеялись. Я аж позеленел, но что ответить, не знал. Было бы другое время, я бы ему пересчитал ребра, а сейчас, сами знаете, нельзя... Но не об этом хочу сказать. Хуже всего: то, что директор обещал, исполнилось. Через какую-нибудь неделю на полках появились разные товары. И возле них никого, только тарелочка стоит. А дверь, как назло, открыта, словно чтобы соблазнять меня: пожалуйста; заходи. Представляете, что это для меня значит!

— Представляю, — улыбнулась я.

— Врете, — сказал он сдавленно, заметив мою улыбку. — Если бы представляли, не смеялись бы, тут не до смеха. Потому что это все равно что положить кость с мясом перед голодным псом, а есть не разрешить — пусть только глядит. Вот что это такое. Хоть немного-то понимаете?

— Понимаю, понимаю.

Он вздохнул и опустил голову на руки.

— Сначала я подумал, что это нарочно, вроде бы специально для меня приготовлено, чтобы испытать. Но прошел день, два, и я понял, что здесь что-то другое. Я нарочно следил, так ли это все, как говорил директор, или тут какой-то обман. Смотрю, приходит один, берет, что ему нужно, кладет деньги и уходит. Приходит другой — то же самое. А Козма Сурду, я видел раз своими глазами, взял бутылку одеколона, подошел к тарелочке, посчитал свои деньги, постоял, да и поставил бутылку обратно на полку. Денег не хватило. А все знают, что и Козма не святой.

Я больше не мог терпеть. Лихорадка меня бьет, не могу себе места найти. Чтобы избежать соблазна, даже не приходил спать в общежитие, валялся где попало, как бродячая собака. А если что срочно требовалось, лез через окно. Только чтобы не проходить мимо той двери. Но ничего не помогало. Меня это и во сне не отпускало, и наяву мерещилось, даже днем в поле, во время работы. Побей меня господь, если я говорю неправду!.. — Он помолчал. — И вот несколько дней назад у меня папиросы кончились. Пошел в сельпо — закрыт на учет. А знаете, как курильщику без папирос?

— Знаю, — ответила я, хотя понятия не имела об этом.

— Попросил у одного, у другого. Но сколько можно просить? И вот оставил на поле свой трактор и пошел сюда, — больше не было сил терпеть. Скрепя сердце переступил порог. Взял папиросы. Подошел к столу, но, когда пришел момент положить деньги, рука затряслась и словно черт засунул ее в тарелку с деньгами. А они сами прилипают к пальцам, как пиявки, и словно кто шепчет на ухо: «Хватай их, дурак, что раздумываешь? Чего ждешь? Кто узнает? Народу много приходит...» «Боже, — я даже стал молиться про себя, — сделай так, чтобы сейчас кто-нибудь вошел, спас от искушения». Но я напрасно молился... Никто не пришел. Я и сам не знаю как — но не взял даже сдачи, повернулся и вышел словно пьяный. Понимаете? Вы понимаете, что это такое?

— Понимаю, — пробормотала я.

— Ни черта вы не понимаете, — презрительно сказал он. — Откуда вам понять, когда я сам не знаю, что за сила оторвала меня от тарелочки... А вам откуда знать? — Он снова повернулся ко мне лицом, и я заметила, как неестественно горят его глаза. — Я не украл, так что вам нечего писать, — сказал он с какой-то дикой радостью и в то же время враждебно. — Даром ходите. А о том, что было раньше, знают все, не стоит на это портить бумагу. Но теперь — теперь я не взял ни копейки. Можете пойти и проверить. Хотя, если б я рассказал это другим, вряд ли бы поверили...

Аист, который ловил лягушек на берегу пруда, внезапно взмахнул крыльями и полетел над лесом. Ион замолк, глядя куда-то вдаль, туда, куда полетела птица.

Я больше ни о чем не спрашивала его. Тихо встала и, не попрощавшись, пошла домой, думая о том, что никто не знает, как несколько часов назад здесь, в этом домике с красной крышей, в мучительной борьбе с самим собой родился новый Ион Авэдэний.

1956